Главная » О кооперативном движении » А. Платонов. О потухшей лампочке Ильича. «Экономическая жизнь Дальнего Востока» № 1, 1998, с. 239 – 247.

А. Платонов. О потухшей лампочке Ильича. «Экономическая жизнь Дальнего Востока» № 1, 1998, с. 239 – 247.

 

1

          Моя фамилия Дерьменко. Идет она от барского самоуправства: будто бы предки мои в давнее время с голоду ели однажды барские тухлые харчи – дерьмо, откуда и пошло Дерьменко.

          Наше село Рогачевка от города шестьдесят верст; расположение имеет вкось по реке Тамлыку, что втекает в другую реку Усмань.
          По преданию говорят, что Тамлык, иначе сказать Тимурлык, по-татарски значит маленький сын Тимура. А Тимур, как исторически известно, был предводитель татар, кои в старые времена здесь скакали по степям и пользовались их сладкими травами для своих коней. А Усмань у татар значит красавица. И вот будто бы Тимур влюбился раз в степную красавицу греческого роду, родил от нее сына Тимурлыка и ускакал бить балканцев. Гречанка от горя иссохла и умерла вместе с сыном -ребенком; вернувшийся Тимур так затосковал по своей скончавшейся любимой семье, что велел войску своему и племенным горстями насыпать два памятных кургана, а сам Тимур носил и сыпал землю мечом.

          И с той поры у нас есть два жутких холма – один побольше, другой поменьше. Уже давно стерлась тоска в сердце Тимура, а курганы все стоят, и их не стерли ни ветер, ни вода.

          Вот что значит сердце человека!

          Когда я гляжу на эти курганы, у меня начинается тоска, и я чувствую в себе добросовестность.

.

          Вот на этом знаменитом месте стоит наше небогатое село.

          От помещика Снегирева остался у нас сад в пятнадцать десятин – хороший сад и дерева не старые. А как стало им пользоваться общество, вижу – гибнет сад; ни окопки, ни обмазки, никакого хозяйственного ухажерства, - плод еще зеленый, а уж ребятишки все вдрызг обломали, оборвали и поносом изошли.

          А зимой зайцы кору лущат, - еще год, другой – и усохнет сад. И пропадут чудеса его плодородия.

          Думал я сильно, за всех, и враз мне пришла догадка.

          - Надобно крепкую, мудрую артель – и взять у общества сад. А мужики подходящие есть.

          И еще было у меня мечтание – построить у нас в Рогачевке электростанцию, и чтобы при ней была мельница с просушкой и обойкой. Это было бы очень способно для крестьян. У нас стоят семь ветрянок – все у кулаков; берут по четыре фунта с пуда, да еще когда ветер, а в летнее время ветры жидкие, - иной раз с голоду насидишься, хоть и есть зерно. Да и электрический свет дает селу интересное увлечение.

          Сам я проходил в красноармейцах курсы электротехники сильных токов, а брат мой тоже любитель этих делов и знаток своему разуму. А до службы в войске я пять лет трубил линейным монтером на городской электрической станции, откуда у меня и пошел интерес ко всяким механизмам и таинственности, с той поры скучно мне на деревне, и напрасной кажется бедность ее.

          Собрал я артель, вышел на сходе и говорю мужикам:

          - От барского сада нету нам прибытка, кроме как ребятишки по картузу зелени нарвут. А сад ведь, граждане, гибнет – это ведомо всем. Отдайте нам сад, - говорю, - Только пять лет мы вам ничего платить не будем, а зато сад приведем в показательный порядок и электрическую станцию вам построим с линией и вводами на сто дворов, а дальше сами тяните (я уже посчитал про себя, сколько даст сад и сколько стоит станция). При станции же оборудуем мельницу с камнем на десять четвертей, просушку и обойку для пеклеванной муки и все это добро передадим, кому общество укажет, а лучше кредитному товариществу – на правильное пользование. А и изжитии пяти годов и сад вам в целости предоставим, либо в аренду будем дорожее держать, - это, - говорю, - как вам угоднее будет.

          А меня влекла не только полезность дела и свое пропитание, но и интерес к жизни – советское строительство.

          Тут пошел гам и обсуждение предложения.

          - Брось, - говорят, - Ефимыч, не твоего ума дело. Погорим от твоего электричества…

          - Фролка, а каково твое обеспечение, где залоги возьмешь? Аль обчество дуриком отдаст тебе сад?

          - Набрался газу в городе, умней всех стал!..

          - Не трожь напрасно: Фрол – городской парень, он и ранее был по разуму ходовитый…

          - Жрал сто лет дерьмо, на яблошные харчи хочешь…

          - Знаем мы этих изобритателев – землю липистричеством мазать хотят, дожжу пущать…

          - Оно любопытно, только ни хрена не выйдет: тут иностранец нужон…

          Вышел здесь председатель сельсовета, мужик здравый в зрелых летах:

          - Тиш-ша! Пулеметы, гуси-лебеди! Девки, брось зерна грызть! Кузьма, отставь от себя брехню и агитацию… Граждане, садом нам не владеть едино, не к рукам он нам, а Фролка на глазах будет, - ежели што, враз водворим на его усадебное место… Рыска я не вижу, а посулы Фролкины не обида…

          Обломались к вечеру мужики – сдали нашей артели сад на пять лет. Все буквально в протоколе отметили, и расписались мы всей артелью казенным почерком  с фигурами. Один из артели нашей, Прошка Кузнецов, сумел лебедя вывести. Даже председатель сельсовета, который видел сзади, как Прошка старается, сказал ему:

          - Да будет тебе, Прокофий, мудрить на официальной бумаге, ты не шутошное дело делаешь и собрание задерживаешь…

 

2

          Осенью было дело. Грузно нам пришлось зимовать: харчей мало, артельщики – люди без избытку, одежи нет, тот же Прошка зимой и летом ходил в железных калошах , которые сам сделал, - в холодное время у него, говорят, пот на ногах замерз. Однако с весны до самых плодов не посидели – суетливое дело сад.

          Прошла завязь, а потом плод, еще хуже стало – лезет вся деревня к нам. Сколько тут скандалов, сраму было, день и ночь не очнешься. Да ведь не ребятишки донимали: сурьезные мужики ломились за яблоком.

          Захватишь и говоришь:

          - Да ты бы попросил, Фома, я бы тебе дарма насыпал.

          - Да я не лез, - говорит, - я бадик сломить зашел. Нужен твой сад, хозяин нашелся. Выгоним скоро обратно: обчество говорит, урожай хорош, - Фролку долой с нашего имущества!

          А раз захватили милиционера и секретаря Совета с двумя набитыми мешками: что тут делать будешь? Хотел я усовестить – куда тебе!

          Мы, - говорят, - не себе, а детдому.

          Так чего же, - спрашиваю, - нам сперва не заявили, предписания не дали – ведь мы организация.

          - Молчи, - отвечают, - мы знаем, что делаем. Не суйся в административные мероприятия!

          Тогда Прошка (который и захватил их), слова не говоря, хрясь ладонью милиционеру в ухо, ляп железной калошей секретарю в спину. И так далее. Однако дело это не прошло молчком: вреда эти власти нам в последствии не сделали.

          Подговорились мы с одним городским армянином сбывать им фрукт, и стали водиться у нас деньги.

          Вышел сезон – подсчитали, свели в срезек баланец, ан три тысячи с лишним чистого дохода.

          И хлебом мы запаслись на целый год, и прикупились кое-чем для себя и для сада, а три тысячи остатку.

          Сильный был фрукт, да еще червь попортил.

.

          Надобно договор до дела доводить. Поехали мы с братом и Прошкой в город – двигатель покупать. Походили, поспорили, - дорого.

          - Зато машины, - говорять на букву ять.

          - нет, - отвечаем, - дорого. И при чем тут твоя царская буква?

          - Букву не лай, - говорит сиделец, - она довоенного качества!

          Наконец довел нас до дела один гражданин из Дома крестьянина. Пришли мы с ним к одному частнику: видим мельница на дворе стучит. Входим – идет шведская машина. Отсечка – мягкость и чистота, газ без дыма, тянет восьмерики плавно, бесшумно, шутя, вся блестит и влечет, как кровная лошадь. Танец, а не работа, шут ее дери! Я понимаю это, я сам электромеханик.

          Долго мы вращались около двигателя.

          - Сколько машина стоит, - спрашиваем, - со всей гарнитурой – чохом ( как раз и постав мельничный тут же, руша ободка, бочки для нефти и весь инструмент).

          - Пять тысяч, - говорит на м хозяин.

          Дней пять ходили – испытывали постав, разбирали машину и торговались.

          Сошлись на трех с половиной тысячах. Ведь машина сорок сил, дак причиндалы сколько.

          А денег у нас три тысячи двести. Поговорили с хозяином – согласился обождать триста рублей.

          Тогда мы вошли во владение машиной и мельницей, пошли в сельскохозяйственный банк и заложили все благоприобретенное за две с половиной тысячи. На эти деньги мы окончательно расплатились за двигатель и купили в тресте: динамо, два маленьких электромотора для молотьбы, приборы, щиты, провода, лампы и прочее.

          И начали мы возить имущество в Рогачевку. Сопровождал Прошка – ездил и ужасал встречных мужиков.

          - Прокоп Палыч, нюжли ж взаправду светить и молотить оно будет?.. А я думаю, не двинется оно – все же мертвый минерал…

          - А ты пойди – тронь, отвечает Прошка. Показывая на какой-нибудь изолятор на возу, - Тронь, Матвей, пальцем! Да не бойся – тебе приятно станет…

          - Да ну тебя к шуту – изувечит еще…

          Ага. А говоришь, мертвый минерал: это энергетик, тайная живность…

          Кредитное товарищество дало нам амбар под станцию – туда и свезли все. Начали мы оборудовать с братом и Прошкой. Привезли цемент и начали класть фундаменты под двигатель и динамо.

          Утром поедим в саду печеных яблок с молоком – и до вечера на электростроительство. От народу в амбаре работать было нельзя: каждый указывает, советует, но и помогали иногда.

          Собрался раз в кредитном сход о налоге, исчерпали повестку дня, я вышел и говорю:

          - Трудно, граждане, втроем станцию – завет Ильича и основу социализма строить. Нужна ваша помощь. Свезите нам из лесничества столбы, ошкурите их и вкопайте воль по улице, как мы укажем. Затем я полагаю, что бесплатно следует провести электричество только безлошадным и неимущим, по списку комитета взаимопомощи, а остальным по десять рублей с хаты.

          Мне говорят:

          - Правильно, Фрол Ефимович, - устроим! Видим твои старания, от забот борода облу3пилась! 

          Тогда дело пошло спорее: мы с братом у3становку делаем, а мужики под руководством Прошки столбы вкапывают, линию тянут и вводы в хаты втыкают по особому списку, а богатых проходят мимо: если хочешь свету-силы, вноси десять рублей.

          Прошка стоит на столбу и верховодит:

          - Кузька, глянь, как столб твой стоит, переставь вкрутую, это тебе не бадик!

          - Петруха, неси харчей из дома, скажи: Прошка требует.

          - Эх вы жлоборатория, да разве так тянут провод, - это вожжи, где же тут напряжение пойдет? Его ветер сдует. Тяни втугачку, сопля. Жми до пупка – технически трудись!

          Вечером мужики наблюдают:

          - До чего ж ходовит Прошка- огнем горит: глянь, с версту уже протянули. Та4к скажи, и ние обидчив! И сам смеется – и все ребята грохочут…

          Когда у Прошки затекали руки и ноги, он слезал со столба и выплясывал из себя тут же всю усталость. Тогда все бросали работу и сбегались к4 нему. Прошка. Поплясав. Поорав, сразу смолкал и уставлялся своими белыми глазами на толпу3:

.

          Довольные электромеханики расходились на работу.

          По вечерам мы задумчиво отдыхали. Машины уже собраны и блестят, по соломенному селу ходит влажный осенний ветер, а Прокофий греет ужин.

.

          Наконец настал день 5 ноября. Мы сделали деревянную звезду с лампами, через улицу протянули г7ирляндой тридцать ламп, а самая улица освещалась десятью фонарями на версту.

          Кроме того, на площади против станции поставили две молотилки с электромоторами и подвезли хлеба к ним.

          Ночью втихомолку мы попробовали станцию: впрягли в двигатель все – и динамо, и постав, и рушку, и обойку. Двигатель пошел мерно и без натуги. Улица засияла огнями, звезда в разноцветных фонарях светила с крыши дома кредитного товарищества на десять верст через село в степь. В ста хатах тоже загорелись лампы, - мужики в смятении проснулись, заплакали дети, бабы стали их кутать и выносить на улицу, но в ту осеннюю ночь на улице тоже горел свет.

          По селу началась горячка. Народ бежал к станции, радуясь и тревожась, угрожая и удивляясь. Всех охватило смутное чувство, и сон в селе пропал.

          А предприятие наше было на полном ходу и жутко гудело таинственной силой.

          Прошка стоял у распределительного щита и следил за приборами, мы с братом мотались от двигателя к мельнице, от мельницы к молотилкам, устраняя неполадки, слушая ход и дыхание механизмов.

          Над селом пылало великое зарево, за околицей гремели чьи-то убегающие телеги по заквоклой обмерзшей земле.

          Был третий час ночи.

          Тогда я крикнул человеку на щит:

          - Прокофий, запри нефть, включай реостат, вырубай село, кредитное и улицу!

          И Прошка ответил:

          - Есть, механик, - вырубай ток!

          Свет погас всюду, и сразу все ослепли от вновь нагрянувшей страшной ночи.

          Полуодетый народ стоял в полном молчании: он ошалел и поник.

          - Прокофий, переведи ремень на холостой шкиф. Пустидвигатель, затем прекрати нефть, открой все краны и продуй машину!

          - Есть продуй машину! – ответил Прошка. Он, должно быть, матросом был: уж очень ловок и тактичен. Машина пошла ходко, а затем засвистела дикими голосами во все открытые отверстия.

          - Прокофий заулочь установку, конец работе.

          - Есть, заулочь механизмы, работу прекратить!

          Стало торжественно, и мы пошли к себе в сад отдыхать.

          Но мы не уснули, а разволновались и просидели до света в разговорах по механике.

 

3

          Наступил день открытия станции. Наладить праздник взялась сельская ячейка большевиков. К тому же открытие совпало с днем Октябрьской революции.

          Наше дело малое: мы вновь проверили машины.

          Ячейка вела дело лихо: разослали всем соседним селам и городу особо трогательное приглашение.

          Было сухо – народу съехалось, как на обношение мощей в старое время. Приехала вся большая власть и простые крестьяне.

          В зале кредитного товарищества назначено было торжественное заседание. Прошка ввернул туда пять ламп по шестьсот свечей, чтобы свет бил до слепоты.

          Уже завечерело, мы стоим на станции наготове и греем двигатель паяльной лампой. Вдруг приходит за мной предуика товарищ Кирсанов.

          Пожалуйте, - говорит, - Фрол Ефимович в залу.

          - Сейчас, - говорю, а сам задержался.

          - Прокофий, - обращаюсь, - Семен (это мой брат), глядите. Ежели што  - стыд и срам: кувалдой запущу! Я скоро вернусь. Пускай машину – вруби одно кредитное, я выключатель там выключил, - как увидишь нагрузку на амперметре – глаз не своди! Так моментально включай все и пускай на полный ход предприятие целиком. Ты, Семен, следи за молотилками, мельницей и всем прочим, поставь надежных мужиков.

         Прихожу в зал кредитного: чувствуется торжественность. Тишина, а народу, как ржи в мешке. За красным столом – власть и два наших мужика, а сбоку оркестр.

          Прохожу сквозь ущелье стульев и иду прямо в президиум: мне машет оттуда предуика. Сажусь. Начинается вечер его речью. На столе горит пока что керосиновая лампа – для пущего противоречия!

          Умно говорит предуика:

          - Лампа Ильича сейчас, - говорит, вспыхнет и будет светить советскому селу века, как вечная память о великом вожде. Мотор, - говорит, - есть смычка города с деревней: чем больше металла в деревне, тем больше в ней социализма. Наконец, - указывает на меня, - строитель электрификации Фрол Ефимович есть тоже смычка: глядите, он родился крестьянином, работал в городе и принес оттуда в вашу деревню новую волю и новое знание… Объявляю Рогачевскую сельскую электрическую станцию имени Ильича открытой!

          Я еле успел подбежать к выключателю и дал свет. Свет упал в темную залу, как ливень: три тысячи свечей пожертвовал сюда Прошка. Все зажмурились и нагнулись – как будто лилась горячая вода.

          Оркестр заиграл «Интернационал», все встали и закричали что попало.

          Я подошел к окну.

          Пятиконечная звезда, уличные фонари, лента через дорогу, хаты – все сияло.

          Народ бросился глядеть наружу.

          Дальше говорил предсельсовета, потом секретарь укома, а затем вышел председатель нашего кредитного товарищества:

          - Товарищи! Что мы здесь обнаружили? Мы обнаружили лампу  так называемого Ильича, т.е. обожаемого товарища Ленина. Он, как известно здесь всем, учил, что керосиновая лампа зажигает пожары, делает духоту в избе и вредит здоровью, а нам нужна физкультура… Что мы видим? Мы видим лампу Ильича, но не видим тут дорогого Ильича, не видим велик4ого мудреца, который повел на вечную смычку двух апогеев революции – рабочего и крестьянина… И я говорю: смерть империализму и интервенции, смерть всякому псу, какой сумеет переступить наши великие рубежи… Пусть явится в эту залу Чемберлен, либо Лой-Жорж, он увидит, что значит завет Ильича, и он зарыдает от своего хамства… И я говорю: помни завет великого Ленина, носи его умное лицо в своем несчастном сердце…

          Тут председатель кредитного заплакал, сел и вынул кисет.

          Еще говорил, всем на удивление, наш мужик, Федор Фадеев:

          - Граждане, сказано в писании: вначале было слово. А кто его слыхал, а еще чуднее, кто его сказакл? Нет, граждане, сначала был свет, потому что терлись друг о друга куски голой земли и высекалось пламя… Граждане, ведь мы слышали сейчас задушевные слова наших вождей и видим, что действительно электричество есть чистота и доброе дело…

          Поговорив еще с час, Федор сбился и сел, и весь вечер не мог очнуться от своей речи.

          Остальную ночь я пробыл на станции. На дворе в драку молотили хлеб и дивились маленькой напористой машинке – электромотору.

          Всю ночь зарево пропускало над собой тучи, и темная долина Тамлыка была впервые освещена от сотворения мира.

 

4

 

          Так прошел счастливый год. Станция везла уже не сто, а триста дворов. Мельница не управлялась молоть хлеб, и кооперация, которая владела вскм предприятием, здорово наживалась. Ветряки заглохли – весь помол отобрала мельница на станции: она брала дешевле, от налогов была свободна и работала без задержки, а кооперативный приказчик был обходительный человек и приучил мужиков.

          А мне не раз уже говорил председатель кредитного, что мельники с ветряков собираются сжечь станцию, но я думал, что они не посмеют.

          В сельсовете подсчитали, что одна наша мельница, не считая пользы от освещения, молотьбы, рушки и обойки, сберегла мужикам за год шесть тысяч пудов хлеба – это то, что мужик переплатил бы мельникам-кулакам. Если бы не было нашей мельницы. Да еще заработок весь пошел не кулаку, а кооперации – это тоже прибыток.

          Оказывается, действительно в правление кредитного приходили два сельских мужика и говорили, что один мельник, владелец самого большого ветряка, подвыпивши, обещал сжечь все паровое заведение в августе – перед обработкой нового урожая. Я посоветовал кредитному застраховать предприятие, повесить в нем огнетушители и нанять ночного сторожа, а на кулака донести власти. Не знаю, сделало ли это кредитное товарищество.

          Только раз, когда я спал – дело было в августе, работы в саду много, за день уморишься здорово, будит меня Прошка:

          - Ефимыч, вставай, в Рогачевке  полыхает что-то свечкой, должно, станция, хаты так не горят – это нефть…

          От сада до села была верста. Добежали мы до станции, видим – уже нет постройки, все машины в огне и по двигателю  зелеными струйками  текут расплавленные медные части.

          Теперь стоит в Рогачевке линия, висят фонари на улицах, а лампочки в хатах  засижены мухами до потускнения стекла.

          Прошка ездит на тракторе, а я думаю опять уйти в город и поступить там  на электростанцию линейным монтажистом.

          Брат осел в деревне окончательно и разводит кур плимутроков.

          Хотя на что нужны куры кровному электромеханику?